Февральская революция 1917 г. и Временное правительство

Автор: Нигамедзинов Фарид Фаимович

Дата публикации: 16.04.2016

Номер материала: 2005

Прочие методические материалы
История
11 Класс

Нигамедзинов Ф.Ф., кандидат исторических наук, доцент

Февральская революция 1917 г. и Временное правительство

Февральская революция 1917 года стала прямым порождением XIX века, корни ее исходят из прошедшего столетия, именно там были посеяны семена революции, которым суждено было взойти в начале ХХ века. Россия – это та страна, где уже со времен декабристов в умах людей бродили мысли о грядущей революции, о грядущей катастрофе, которые нашли свое воплощение в литературе XIX – начала XX века. Наиболее ярко такие думы выразились в русской поэзии.

Не стоял особняком к ним и А.С.Пушкин. В стихотворении «Деревня» он описывает прелесть русской деревни, но вдруг вспоминает неправду, рабство, тьму с которым связана прелесть деревенской жизни, существовавшая лишь для привилегированного меньшинства. Его стихотворение заканчивается словами:

«Увижу ль я, друзья, народ неугнетенный

И рабство павшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещенной

Взойдет ли, наконец, прекрасная заря?»

Но наиболее интересно для революционных настроений А.С.Пушкина стихотворение «Вольность». Здесь есть жуткие слова о царях:

«Самовластительный злодей,

Тебя твой род я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостью я вижу»

В своих стихах А.С.Пушкин предвидел возможность «русского бунта бессмысленного и беспощадного», он чувствовал двуличие, разорванность и неправду императорской России.

Самое потрясающее впечатление производит стихотворение М.Ю.Лермонтова «Предсказание», в строках которого звучат мысли о грядущем черном годе, где юный поэт пророчит черные и смутные времена, по справедливому мнению Н.А.Бердяева, стихотворение производит «потрясающее впечатление» своим пророческим пафосом:

«Настанет год – России черный год –

Когда царей корона упадет,

Забудет чернь к ним прежнюю любовь

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать;

И станет глаз сей бурный край терзать

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь – и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож,

И горе для тебя! Твой плачь, твой стон

Ему тогда покажется смешон;

И будет все ужасно, мрачно в нем,

Как плащ его с возвышенным челом».

Это романтическое по форме стихотворение, написанное в 1830 году, предвидит ужасы революции почти за столетие.

Третий великий русский поэт Ф.И.Тютчев имел скорее консервативное мировоззрение, чем революционное, но и он все время чувствовал, что на мир надвигается страшная революция.

«…Человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь и немощен и гол,

Лицом к лицу пред этой бездной темной …

И чудится давно минувшим сном.

Теперь ему все светлое, живое,

И в чуждом, неразгаданном, ночном

Он узнает наследие роковое».

Глава славянофильской школы А.Хомяков не был той натурой, которая выделялась бы среди всех поэтов своим предчувствием или предсказанием, но у него есть целый ряд резко обличительных стихотворений, из которых видно, несмотря на славянофильскую идеализацию исторического прошлого, он мучился великими историческими грехами России. Он призывает к покаянию:

«За все, за всякие страданья,

За всякий попранный закон,

За темные отцов деянья,

За темный грех своих времен,

За все беды родного края. –

Пред Богом благости и сил,

Молитесь плача и рыдая,

Чтоб он простил,

Чтоб он простил!».

Н.А.Бердяев как – то подметил в мыслях А.Хомякова, что «он обличает русскую государственность, в исключительном увлечении материальной силой, то есть самым низменным соблазном. Он приветствовал поражение России в Крымской кампании как справедливую кару. Он не хотел видеть призвания России в государственной мощи, он требовал осуществления правды. И в этом он стоял на линии интеллигенции».[1]

Еще более была проникнута предчувствиями катастрофы, катаклизмов, революции, поэзия начала ХХ века. К примеру, поэты символисты чувствовали, что Россия летит в бездну. Это их то ужасало, то радовало, как возможность новой лучшей жизни. Из всех поэтов – символистов отличался А.Блок, чьи стихи были в буквальном смысле пронизаны настроениями наступающей катастрофы – революции:

«Развязаны дикие страсти

Под игом ущербной луны…

Я вижу над Русью далече

Широкий и тихий пожар».

Другой же поэт – символист Андрей Белый восклицал в одном из стихотворений: «Рассейся в пространстве, рассейся Россия, Россия моя». Они были мистиками, верили в Софию, в новые откровения.

Из многочисленной плеяды писателей конца XIX и начала ХХ века, пожалуй, выделяется своим творчеством Л.Н.Толстой, который больше всех осуждал царящую несправедливость в императорской России. Русский философ Н.А.Бердяев считал его революционером лишь по той причине, что «Толстой весь проникнут той мыслью, что жизнь цивилизованных обществ основана на лжи и неправде. Он хочет радикально порвать с этим обществом. В том он революционер, хотя и отрицает насилие».[2]

В образах русской литературы выразились не только исторические и литературные реминсценции, но и настроения бунта и протеста, коим русская душа всегда была полна, ибо гнет господствующего класса всегда порождал ответную реакцию низов, выливавшуюся в кровавые бунты и восстания, социальной опорой которых всегда была крестьянская масса и люмпенизированный люд. Можно придти к невольному выводу, что эксцессы и революции генетически предопределены в русском народе, так как условия жизни данного народа всегда толкали их на различные формы протеста. Наиболее полно эта заданность проявилось в 1905 году, когда протест рабочих (в связи с расстрелом 9 января) перерос во всероссийскую кампанию стачек, забастовок, столкновений, которая вошла в историю, как первая русская революция.

Из вышеприведенных размышлений можно сделать вывод, что русские писатели XIX – начала ХХ века жили не в устойчивом обществе, а по сей причине в их творчестве выработалась эсхатологическая душевная структура, обращенная к предчувствиям катастрофы, к мистике; в творчестве большинства писателей и поэтов XIX нарастают апокалиптические настроения и притом в пессимистической окраске. За этими чувствами можно увидеть чувство наступления целой эпохи, разрушения старого мира.

Февральская революция 1917 года стала закономерностью того времени, которое своим рассудком и разумом берет свой исток из эпохи интеллектуального брожения, где чувства людей обнажали боль и протест против установленных веками правил социальной несправедливости. Исходя из этого понимания хода исторического развития России, к Февральской революции можно отнестись по – разному, одни считают, ее торжеством демократии над деспотизмом царского режима, другие, – иначе. К числу последних относится и П.И.Новгородцев, который считал, что «каждая такая революция есть в то же время и диссолюция, разрыв связей, возмущение страстей против обязанностей и частей против целого, разложение государства и народа».[3] П.И.Новгородцев считал революцию в России неизбежной. В каком – то смысле, он, говоря о революции, рассуждал о ней с религиозной точки зрения, когда говорил: « Революция являет собой не завоевание, не победу, не торжество нравственной идеи, а кару, страдание и трагедию … если она и была неизбежна, то именно как страдание, кара, искупление».[4]

Точка зрения П.И.Новгородцева несколько отличается от тех настроений большинства поэтов и писателей и самой русской интеллигенции, которые видели в революции справедливый взрыв возмущения против тех порядков, что царили в Российской империи. Здесь, справедливо надо заметить, что интеллигенция в России никогда не отступала от той пути интеллектуальной элиты, которая не хотела и не могла принять ту государственную систему, где в недрах, которой был заложен принцип социальной несправедливости. Переплетение путей российской интеллигенции и творческой элиты выразилось в нелюбви либеральной интеллигенции к государственным институтам. Такое явление было замечено еще в 1860 – е годы известным русским юристом Б.Н.Чичериным, писавший, что «русский либерал теоретически не признает никакой власти. Он хочет повиноваться только тому закону, который ему нравится. Самая необходимая деятельность государства кажется ему притеснением… Русский либерал выезжает на нескольких громких словах: свобода, гласность, общественное мнение, слияние с народом и т.н., которым он не знает границ и которые поэтому остаются общими местами, лишенными всякого существенного содержания. От того самые элементарные понятия: повиновение закону, потребность полиции, необходимость чиновников кажутся ему порождением возмутительного деспотизма».[5] Б.Н.Чичерин рассуждает строго, как юрист, и если его воспринимать таковым, то рассуждения его выглядят вполне нормальным, но с точки зрения морали и нравственности ни всякий «закон» может быть законом для общества. Есть и другие причины по – которым интеллигенция не считалась с законотворчеством властей, разумеется, множество причин дававшие повод к отвержению власти и неприемлемости сотрудничества ее с властью, надо искать в самих поступках верховной власти, которая изрядно давало повод к таким настроениям в российском обществе. К примеру, отказ интеллигенции в участии в управлении государством порождало оппозицию, по мнению П.Б.Струве, «создало в душе, помыслах и навыках русских образованных людей психологию и традицию государственного отщепенства».[6]

В практике политической жизни России было две разновидности оппозиционного состояния людей: 1) оппозиция – конструктивная полемика с властью, 2) оппозиция – некое отщепенство, неучастие в делах государства, всякое невосприятие того что исходит из уст власти. Люди в большинстве своем первой разновидности политической оппозиции, составили ту власть, которая пришла на смену старой.

Во главе нового правительства стал князь Г.Е.Львов. В состав его кабинета вошли П.Н.Милюков и А.И.Гучков, которые были выдвинуты еще в дореволюционное время в за кулисах либерального лагеря на посты министров иностранных дел и военного. Два портфеля, министерства юстиции и труда, были намечены для представителей социалистических партий, но лишь А.Ф.Керенский дал свое согласие на первый пост, второй пост занял А.И.Шингарев. Н.А.Некрасов и М.И.Терещенко, два министра, которым в скором будущем суждено было играть особую роль во всех составах кабинета министров, как по их личной близости с А.Ф.Керенским, так и по их особой близости к конспиративным кружкам, готовившим революцию, получили министерства путей сообщения и финансов. А.И.Коновалов и А.А.Мануйлов получили посты, соответствующие социальному положению первого и профессиональным качествам второго – министерства торговли и народного просвещения. Представители правых фракций Прогрессивного блока И.В.Годнев и В.Н.Львов заняли посты государственного контролера и обер – прокурора Синода.

Уже 3 – 4 марта происходит непосредственное вступление в управление министерствами министров Временного правительства. Позже всех, 5 марта, приступил к своим обязанностям министр путей сообщения Н.В.Некрасов. Общая картина вступления в управление министерством выглядело так: они приезжают в свои министерства, принимают товарищей министров, руководителей департаментов, иногда выступают на общих собраниях служащих. Вся эта работа проходила за кулисами и простые обыватели не имели никакого шанса лицезреть внутренние дела своих министров. Весьма интересным фактом остается то обстоятельство, что князь Г.Е.Львов к своим обязанностям министра внутренних дел так и не приступил, а издал 3 марта 1917 года приказ на имя товарища министра Н.Н.Щепкина, в котором говорилось: «Оставляя за собой общее руководство отделами министерства внутренних дел, предлагаю вам принять на себя непосредственное заведование делами министерства».[7]

Вновь созданном правительстве к кадровым перестановкам подходили в сугубо в индивидуальном порядке. Часто происходило так, что кого – то увольняли в отставку или на пенсию. Новые министры в зависимости от личных симпатий подбирали себе товарищей министров, в таком щекотливом вопросе большую роль играли личные связи, знакомство и даже родственные отношения, чем партийные обязательства. Внешняя перемена произошло довольно в короткий срок и менее безболезненно.

6 марта Временное правительство опубликовало воззвание к гражданам, в котором оно излагало программу своей деятельности. Воззвание от 6 марта 1917 года первейшей своей задачей ставило «доведение войны до победного конца» и заявляло при этом, что оно «будет свято хранить связывающее нас с другими державами союзы и неуклонно исполнит заключенные союзниками соглашения». Далее правительство обязывалось: 1) «созвать в возможно кратчайший срок Учредительное собрание, обеспечив участие в выборах и доблестным защитникам родины»; 2) «немедленно обеспечить страну твердыми нормами, ограждающими гражданскую свободу и гражданское равенство»; 3) «озаботиться установлением норм, обеспечивающих всем гражданам равное, на основе всеобщего избирательного права, участие в выборах органов местного самоуправления»; 4) «вернуть с почетом из мест ссылки и заключения всех страдальцев за благо родины».[8]

Из документа видно, что перед Временным правительством стояла двусторонняя задача: произвести ликвидацию старого режима, создав в законодательном и административном отношении новый государственный порядок, и провести это так, чтобы не нарушилось непрерывность работы всего государственного аппарата. Все было бы хорошо, если не война, именно последняя мешало в проведении реформ и диктовало совсем иное: сначала победа, потом реформа, с которым не могли справиться ни царский режим, ни сама Государственная дума.

Оттяжка реформ грозило новыми катаклизмами в будущем и это понимали все, но не все публично об этом заявляли, лишь только министр путей сообщения Н.В.Некрасов в силу своих особых позиций заявлял: формула «сначала политика, а потом социальный вопрос» так же вредна, как формула старого режима – «сначала успокоение, потом реформы»; «мы не для того сделали революцию, чтобы от одного самодержца попасть к двенадцати другим».[9]

Уже в самом начальном периоде развития Февральской революции было очевидно, что в состав Временного правительства вошли очень разнородные люди по своему политическому и социальному положению в обществе, все они были из либеральных кругов, но все так были не схожи друг на друга. Остановимся вкратце на личностях людей по воле судьбы своей вошедших в состав правительства. В последующем портрет того или иного деятеля будет дополнятся некими штрихами, а сейчас постараемся уловить некоторые моменты эпизодического характера.

Князь Г.Е.Львов был человеком, который обладал нравственным авторитетом еще с дореволюционных времен, но во Временном правительстве своим поведением окончательно уяснил для всех то обстоятельство, что обладать нравственным авторитетом возможно при всех случаях общественной жизни, но заработать и приобрести авторитет политический дело совсем иного свойства и не из легких. П.Н.Милюков так суммировал свои впечатления о князе Г.Е.Львове: «Мы не знали “чьим” он будет, но почувствовали его не нашим».[10] Другой министр, М.И.Терещенко отличался изысканной обходительностью, умел располагать к себе всех, не портил ни с кем отношений и был самым «приятным» из всех министров правительства. Все было бы хорошо, но только специалисты – практики сразу же увидели недостатки первого состава Временного правительства. Так, Ю.В.Ломоносов вечером 3 марта в дневнике записал: «Весь этот состав министерства мне не нравится. Ну, какой министр финансов Терещенко, милый благовоспитанный юноша, всегда безукоризненно одетый, служивший по билетной части и пользовавшийся головокружительным успехом у корифеек. Ну что он финансам, что ему финансы. Русские расшатанные финансы».[11] Совсем иного психологического склада был Н.В.Некрасов, который еще в 1905 – 1918 гг. часто выступал в оппозиции к П.Н.Милюкову. П.Н.Милюков и Н.В.Некрасов были антиподами, последнему в первом не нравилось прямолинейность, такая взаимная неприязнь друг к другу вынудила Н.В.Некрасова демонстративно выйти из партии кадетов в июле 1917 года, а П.Н.Милюкова задолго до этого случая заочно назвать министра путей сообщения «не нашим». Тот же Ю.В.Ломоносов дает такую характеристику Н.В.Некрасову: «…кадет, идеалист…Профессор статики сооружений без трудов. Знакомый с путями сообщения по студенческим запискам и по Думе…».[12] Лишь А.И.Коновалов, казалось бы, удовлетворял всем требованиям времени. Все в нем признавали человека европейского склада, широкого кругозора, не чуждавшегося общественной деятельностью, который вместе с тем не порывал практической связи с кругами русских промышленников. Не все министры были такими, к примеру, А.И.Шингарев, который являл собой, бесспорно, умного человека, по образованию врач, в Думе же в прошедшем занимавшийся финансами, а в правительстве – финансами и делами земледелия. Каждый из министров, по – разному, относился к своей работе. Одни, вступив с полной энергией к своим обязанностям, затем приходили под стечением обстоятельств к апатии, другие, проявив на начале своей работы медлительность, затем постепенно становились активными в работе Временного правительства. Всякая личность в истории удивительно неповторима, без всякой натяжки, к таким личностям можно отнести и обер – прокурора Синода В.Н.Львова, который ознаменовал свое появление в этом ведомстве демонстративным актом: по его указанию из зала Синода было удалено царское кресло. Жест обер – прокурора явился неким веянием наступавшего времени.

Но более всех отличился А.Ф.Керенский, который все более привлекал внимание к своей персоне со стороны буржуазной прессы. В газетах подробно расписывался день министра юстиции. Рабочий день министра начинался с того, что в 9 часов утра он пожимал руку старейшему курьеру министерства юстиции. До мельчайших подробностей указывалось, когда он принимает просителей, когда разбирает бумаги, как поздно засиживается в своем рабочем кабинете, а иногда и ночует в министерстве. Из всех министров он более всего превозносился прессой, рекламировался перед репортерами русских и зарубежных газет. Получалось так, что он явно не хотя затмил собою прежнего кумира прессы – П.Н.Милюкова. О А.Ф.Керенском много писали ни только в прессе той поры, но и в личных воспоминаниях и писал каждый по – разному: одни, писали для сведения личных счетов, другие, всецело для объективности. Каждый штрих, картина или зарисовка, всегда субъективна и поэтому несет в себе отпечаток личных переживаний – восторга или обиды. К примеру, строки из воспоминаний главнокомандующего войсками Петроградского округа генерала П.А.Половцева рисуют А.Ф.Керенского в следующих тонах: «Весьма характерно переселение в Зимний дворец в царские покои…Достоверно, что он сам шутит над своей подписью, которую из – за торопливости сократил до одной буквы “K” с неопределенным хвостиком. Теперь он говорит, что “AK” очень похоже на “Александра IV”. Его адъютанты стали носить аксельбанты по образцу флигель – адъютантских, а один из них, говоря про флаги, недавно заявил, что Керенскому так “эти красные тряпки” надоели, что он хочет Андреевский флаг сделать национальным. Красная тряпка на Зимнем дворце при каждом отъезде Керенского из города опускается, как в былые дни императорский штандарт, и голый флагшток свидетельствует об отсутствии хозяина Земли русской».[13]

Личные черты характера, личное поведение членов Временного правительства давали обществу множество поводов к распространению слухов и сплетен, порождение всяких инсинуаций и их хождение в обществе сводили авторитет правительства к нулю. «Петербург – великий сплетник, - писал А.А.Бубликов, - и амурные похождения некоторых из министров немало способствовали падению престижа власти. Конечно, все это частная жизнь, но ‘публика” любит быть очень строга к старшим и хочет, чтобы “излюбленные” люди были, как жена Цезаря».[14]

Члены Временного правительства сами себя своими поступками дискредитировали. Прежде во всех бедах они обвиняли старый царский режим. В России становилось традицией, что новые цари хулили старых правителей за все просчеты минувшего царствования и делали все для того, чтобы отречься от прошлых деятелей режима и предстать перед подданными империи в белом, незапятнанном кровью облачении. И вот не стало того, чтобы было веками в России, но это отнюдь не помешало старой традиции прошедших столетий остаться в саквояже инструментов новой власти. Под контролем либеральных деятелей в 1917 г. находились почти все основные периодические издания, посредством которых можно было бы воздействовать на умы людей в сторону успокоения их страстей. Но получилось совсем иначе: правительственная и либеральная пресса долгое время замалчивала грехи Временного правительства и более всего на своих страницах критиковала старый режим. Вполне понятно критика старого режима, но критикуя старое, либеральная печать не смогла создать новый идеал ценностей взамен ушедших – отвергая старую модель власти, пресса не удосужилась обосновать то новое, что взамен пришло. Прессе надо было заполнить информационный вакуум, но то, что можно было сделать без труда, упустили, позабыв о самом главном – об успокоении умов. Председатель совета присяжных поверенных Петрограда Н.П.Карабчевский писал: «Поглядите хотя бы на нашу ‘буржуазную” (бесспорно, талантливую) печать после февральского переворота. Все, или почти все, превратились разом в демократических республиканцев, да таких ярых, непреклонных. Ни малейшего соображения о том, что в сознании народа пустое место царя означало вообще пустоту, из которой вполне естественно выскочит дьявол большевизма».[15]

Инициативу в деле критики старых устоев взяли на себя некоторые министры, которое затем полностью перешло в руки либеральной печати. Пример критики подал Н.В.Некрасов, когда на одном из митингов в Москве, 23 марта, заявил: «В старом правительстве так тесно переплелись бездарность, глупость, трусость и измена, что неизвестно, где начинается одно и кончается другое».[16] Эти слова Н.В.Некрасова стали каноном критики старой власти.

Еще Б.Н.Чичерин подметил эту из давно идущую черту российских либералов – двойную мораль и приспособленчество, - когда в 1862 году писал, что «многие и многие оппозиционные либералы сидят на теплых местечках, надевают придворный мундир, делают отличную карьеру и тем не менее считают долгом, при всяком удобном случае, бранить, то правительство, которому они служат и тот порядок, которым они наслаждаются».[17]

В своих воспоминаниях либеральный деятель А.А.Бубликов признавал: «Демагогия Некрасова вызывала крайнее негодование “буржуазных” журналистов весьма различных оттенков, но на вопрос, почему это негодование не отражается на листках газет, они отвечали неизменно: наш mot d ord – поддерживать Временное правительство… Едва ли можно признать, что пресса, особенно буржуазная, была на высоте исторической своей задачи».[18]

Временное правительство начало делать ошибки с первых шагов своей деятельности. Личные амбиции и соперничество привели к тому, что министры нового правительства сочли отказаться от поддержки Временного комитета государственной думы. Возникнув как – то легитимно, они на практике старались эту легитимность исключить – не опираться в своей деятельности ни на Государственную думу, ни на Временный комитет Государственной думы. Министры не хотели, чтобы их кто – то контролировал и кто – то для них устанавливал законы, они хотели сами издавать законы и сами эти законы выполнять. Таким образом, законотворчество и исполнительная власть соединялись вместе и создавали собою единую власть. Депутаты Думы, как в качестве народных представителей, отвергались новой властью и законодательной деятельности для установившейся власти не привлекались. В будущем это повлекло за собою тяжкие последствия: получилось так, что все постановления и законы, исходившие из уст Временного правительства, имели характер краткосрочности, с прицелом на Учредительное собрание, которое одобрит и поддержит результаты законотворчества властей. С юридической точки зрения может правильно, но на обывателя действовало это очень тлетворно, такая временность законов порождало представление о потери каких – то нормальных устоев в государстве. В уме обывателя складывалось впечатление о не вечности и временности порядка, а раз так, то и обыватель не склонен был свято блюсти закон или постановление Временного правительства, в обывателе порождалось какое – то настроение, когда он сам по себе. Такое настроение в обществе приводило к пассивности в политической жизни, к полному отчуждению себя от власти.

Обыватель бывшей Российской империи терял привычные устои, на котором раньше основывалось государство, а взамен приобретал неуверенность в будущем. Истории стал известен протокол первого заседания Временного правительства от 2 марта 1917 года, где определяется государственно – правовой статус Временного правительства и его отношение к Думе. Этот протокол был найден, а затем опубликован профессором В.Н.Сторожевым в журнале «Научные известия» в 1922 году.[19] Это необычный документ, черновик журнала Совета министров Временного правительства, найденных в портфелях министерства иностранных дел в папке «Россия и союзники. Внутреннее положение». Как же он туда попал?

Ответ на поставленный вопрос можно найти в самих строках из воспоминаний В.Д.Набокова, где о первом протоколе он пишет так: «В первые дни существования Временного правительства (четверг, 2 – го, и пятницу, 3 марта) не могло быть, конечно, и речи ни о каком организованном делопроизводстве. Но какое – то подобие канцелярии пришлось импровизировать немедленно, причем дело это было поручено Я.Н.Глинке, заведующему делопроизводством Государственной думы. Он воспользовался силами канцелярии Думы. Должен, однако указать, что запись первого – чрезвычайно важного заседания Временного правительства, в котором оно установило основные начала своей власти и своей политики, была сделано совершенно неудовлетворительно и даже невразумительно. Когда я ознакомился с этой записью, то пришел в некоторое недоумение и сказал об этом Милюкову. Прочитав запись, он квалифицировал ее гораздо резче меня. Тогда же было установлено, что он возьмет эту запись и восстановит по памяти ход и решение первого заседания, после чего Временное правительство, проверив в полном составе журнал, подпишет его. Запись П.Н. действительно взял, но за два месяца своего прибывания на посту министра иностранных дел не имел, по – видимому, необходимого досуга, чтобы выполнить эту работу. Сколько раз я ему о ней не напоминал, он всегда смущенно улыбался и обещал в ближайшие дни заняться ею, - да так и не исполнил своего обещания. Так и осталась запись неиспользованной, - кажется, он и не вернул ее. Этим объясняется, что журналы (печатные) заседаний Временного правительства начинаются с № 2».[20]

Протокол № 1 заседания Совета министров Временного правительства уже 2 марта 1917 года наиболее понятно определил государственно – правовой статус новообразованной власти и ее отношения к старой системе законодательных учреждений. Революционная стихия уничтожала ни только морально – нравственные устои старого порядка, но и его институты. Однозначно упразднялся Государственный совет и это решение вполне понятно, так как этот орган имперской власти служил для нужд этой же власти и играл роль надзирательницы над народным представительством – Государственной думы. Однако, такая же участь постигла и само народное представительство, которое стало в глазах новых правителей ветхим винтиком старого порядка. Журнал фиксирует следующую дискуссию: «Министр председатель возбудил вопрос о необходимости точно определить объем власти, которой должно пользоваться Временное правительство до установления Учредительным собранием формы правления и основных законов Российского государства, равным образом, как о взаимоотношениях Временного правительства к Временному комитету Государственной думы. По этому вопросу высказались мнения, что вся полнота власти, принадлежавшая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству, что, таким образом, возникает вопрос о дальнейшем существовании комитета Государственной думы, а также представляется весьма сомнительной возможность возобновления занятий Государственной думы IV созыва. Нет оснований полагать, что Временное правительство во время перерывов занятий Государственной думы может издавать меры законодательного характера, применяя порядок, установленной статьи 87 основных законов, так как после происшедшего переворота основные законы Российского государства должны считаться недействительными и Временному правительству надлежит установить как в области законодательства, так и управления те нормы, которые оно признает соответствующим в данный момент».[21]

Такие шаги по разграничению полномочий делались с прицелом на то, что Россия может стать конституционной монархии и, если это так и будет, то полагалось нецелесообразным сохранение старых институтов власти вследствие создания в будущем новой модели управления страной, а по сей причине считалось более разумным временно переложить функции изживших институтов власти на Временное правительство.

Деятели установившегося режима надеялись, что в России будет установлен такой порядок управления, когда на императорском троне воцарится малолетний сын Николая Александровича Романова – Алексей, - но при введении института регентства, последнее предназначалось для сына Александра III – Михаила Александровича Романова. Министры за исключением немногих, полагали, что общественное мнение согласится с таким ходом событий, ибо справедливо считали, что сам факт воцарения малолетнего наследника как бы очистит от всякой скверны дискредитированный институт власти и не вызовет озлобления масс против благополучно реорганизованного института власти, ставшей на деле почти чуть ли не британской традицией, так как новый номинальный царь не будет нести никакой ответственности за поступки своих предшественников из – за своей молодости и неопытности в делах управления. Так, считали министры, будет сохранена и традиция и легитимность самой установившейся власти.

Воцарение Алексея и его царствование при регентстве Михаила было прекрасным планом в умах деятелей Февральской революции. Но только реальность происшедших событий могло изменить намеченные планы и, если таковы и будут, что почти всеми министрами это допускалось теоретически, но не в реальности. Революция в Петербурге – кипели страсти, войска вышли из подчинения, царила полная анархия. Однако, в реализации наметившегося курса произошли заминки – исполнители плана, А.И.Гучков и В.В.Шульгин, стали свидетелями огромного промаха в своем задании: они не запротестовали против решения Николая II отречься за себя и сына, а восприняли это как пример отцовской заботливости о наследнике престола при этом напрочь забыв свои планы. Вглядываясь в дневниковые записи императора за 12 дней, с 22 февраля по 2 марта 1917 г., то невольно замечаешь его равнодушие к судьбе России. В его дневнике об отречении написано коротко и бесстрашно - «Я согласился», а запись на другой день 3 марта, начинается с поразительных строк – «Спал долго и крепко…». Отречение было написано карандашом на клочке бумаги. Знавших все это современников поразило: «Отрекся – словно сдал эскадрон» - писал один из них.[22]

И снова, и опять рушились планы министров. Последней надеждой стал Великий князь Михаил Александрович. Министры понимали, что страна не может считаться без внешних традиционных атрибутов власти, они понимали это также, как невозможность самого Временного правительства остаться наедине со стихией революции. И утром, 3 марта, на квартире князя Путятина в доме № 12 по Миллионной улице состоялось совещание, который должен был решить основной вопрос первых дней революции: быть или не быть конституционной монархии в стране. В подъезде и на лестнице стоял караул из солдат преображенского полка, чьи казармы находились ни столь далеко от места несения службы. Мимо них проходили члены Временного правительства, которых никто еще не знал в лицо. Войдя в квартиру П.Н.Милюков столкнулся с самим Великим князем, который был внешне в веселом расположении духа. «А что, хорошо ведь быть в положении английского короля? – обратился он к Милюкову, - очень легко и удобно!». Тот ответил: «Да, Ваше величество, очень спокойно править, соблюдая конституцию».[23]

Совещание не принесло ощутимых результатов, которых ждал П.Н.Милюков. Против воцарения Михаила Романова выступили М.В.Родзянко, Г.Е.Львов, А.Ф.Керенский и почти все кроме А.И.Гучкова и П.Н.Милюкова. Первые, яростно доказывали, что нет уже в России той военной силы, которая заручилась бы за безопасность нового государя и поэтому предлагали ему отказаться от вступления на престол вплоть до созыва Учредительного собрания. Последние, двое из министров не соглашались с доводами противной стороны и считали необходимым сохранить вековой институт управления, но в новом реорганизованном виде. Точку в споре поставил сам претендент на престол, который счел отказаться от трона.

Такое решение великого князя дало повод к порождению первого кризиса в правительстве. П.Н.Милюков и А.И.Гучков сочли для себя принять решение о выходе их из правительства. Этот, скрытый от общественности, министерский кризис более тяжело протекал для П.Н.Милюкова. Впервые в его жизни получилось так, что его мнение, с которым когда – то считались все, не возобладало над всеми остальными позициями министров. Он мог бы простить самому себе все остальное, что случилось с ним, но не мог согласиться с вердиктом своих коллег его желанной мечте – конституционной монархии. Кризис во временном правительстве преломлялся в сознании П.Н.Милюкова, как кризис его собственного влияния. Он всегда соизмерял общественные процессы самим собою и в зависимости от степени своего личного влияния принимал решение о своем участии в том или ином мероприятии политической жизни. Он не мог отвлечься от субъективной оценки и тем самым сразу обнаруживал свою слабость.

Совсем иные побуждения не входить в правительство проявились у А.И.Гучкова. У будущего главы военно – морского ведомства уже сложилось убеждение, что они «…не только свергли носителей власти, мы свергли и упразднили самую идею власти, разрушили те необходимые устои, на которых строился всякая власть».[24]

Страна оказалась без привычных для обывателя атрибутов власти, не было теперь ни трона, ни царя, лишь только одно Временное правительство один на один с революционным народом, со стихией, а рядом не оказалось ни Государственной думы, ни Временного комитета Государственной думы. Такое положение вещей испугало двух министров и те поспешили отказаться от портфелей, породив тем самым скрытый кризис власти в стране, исход которого благополучно разрешился в скором времени – товарищи по партии и близкое окружение уговорили двух министров снова войти в правительство.

Только священный Синод позаботился о том, чтобы свято место не пустовало. Синод 9 марта постановил присвоить Временному правительству имя «благоверного». В молитвах, там где раньше упоминался «благоверный император» теперь надлежало упоминать «Благоверное Временное правительство».[25]

Лишь только теперь, с высоты прошедших десятилетий, видно, какую трагическую ошибку допустило Временное правительство в те далекие месяцы 1917 года, когда оставило страну без привычных идей и устоев. В истории все зависит от роли личности, а раз это так, то во Временном правительстве не было единой сплоченной команды. Все министры являли собою неповторимые склады ума и таланта, они так разношерстны не столько по психологии своего поведения, сколько по политическим воззрениям, последний элемент и явился той причиной разобщенности в действиях по выходу из кризисной ситуации. Революция сделала их романтиками и это несмотря на тот контраст между ними. Одно лишь воспоминание первой министерской речи П.Н.Милюкова наводит на мысль о их не схожести в тонах и манере с речью А.Ф.Керенского. У последнего – прямые обращения к слушателям, у П.Н.Милюкова – ровный тон лектора, у А.Ф.Керенского – обращение к чувствам, а там – к рассудку. И П.Н.Милюков не был чужд патетики, но она была явно недостаточно для того момента. Все они сделались романтиками и смотрели на совершившиеся события сквозь «розовые очки», но проходило время и настроение радости улетучивалось как утренний туман, но а пока они все прибывали в приподнятом настрое духа. «Мы присутствуем при великой исторической минуте, - начал министр Милюков свою первую речь, - еще три дня назад мы были в скромной оппозиции, а русское правительство казалось всесильным. Теперь это правительство рухнуло в грязь, с которой сроднилось, а мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почетное место членов первого русского общественного кабинета».[26]

Лучшие представители русской интеллигенции пришли к власти. Впервые, казалось бы, есть долгожданное пространство неограниченной ни кем власти, где можно себя проявить с лучшей стороны и вписать навечно свои имена в историю в назидании потомкам. Сейчас, бесспорно то, что они остались в истории, где их поступки до сих пор будоражат умы историков. Выяснилось также, что совсем не обязательно совершать что – то хорошее или плохое, все равно, какого характера не были наши действия, они впишутся в страницы бесчисленных летописей. Сами деятели Февральской революции предпринимали множество попыток войти в реестр имен, сыгравших главную роль в событиях революции. Ведь недаром активные участники событий, ее герои и неудачники, спешили оправдать себя в глазах будущих поколений и представить на их суждение свои показания, которые далеко не все правдивы и беспристрастны. Нередко бывает так, что в изложении «свидетелей» факты переплетаются оценкой, а иногда просто без следа ускользают. На страницах воспоминаний живая нить событий прерывается самозащитой или обвинением противника. Когда читаешь страницы «Истории второй русской революции» П.Н.Милюкова или «Очерки русской смуты» А.И.Деникина, то понимаешь, как много здесь оправданий своих ошибок и мало истории. Почти все признавали ошибки, но проявляли завидную стойкость, что не хотели исправления промахов даже путем возвращения неограниченной монархии. Они стойко стояли за идеалы, в которые верили, за что боролись почти всю свою сознательную жизнь. Это, их позиция, заслуживает высокой оценки и похвалы. П.Н.Милюков на сей счет писал: «Мы должны признать, что нравственная ответственность за совершившиеся лежит на нас, т.е. на блоке партий Государственной Думы… Что же делать теперь, спросите Вы. Не знаю. То есть внутри мы …знаем, что спасение России в возвращении к монархии, знаем, что все события последних месяцев ясно показали, что народ не способен был воспринять свободу… Все это ясно, но признать этого мы не можем. Признание есть крах всего дела и всей нашей жизни, крах всего мировоззрения, которому мы являемся представителями».[27]

Новая власть в России возникла в условиях военного времени, когда на фронтах шли бои, а кое – где происходили затяжные окопные позиционные бои, где в траншеях сидели не до конца укомплектованные солдаты, в массе своем представлявших вчерашних крестьянских ребятишек. Пока они воевали, их поля и сады приходили в упадок, в запустение и обрастали сорняком. Все новые и новые наборы новобранцев из среды крестьян полностью обезлюдили русскую деревню. Над Россией висели бесчисленные союзнические обязательства, по которым она обязывалась вести военные действия со странами Антанты до победного конца. Боязнь потерять Россию и стремление удержать ее в орбите войны, поспешно заставили многих государств признать свершившуюся революцию и новую власть.

Первым государством, поспешившим официально признать, была Америка, посол которой уже 9 марта был принят Временным правительством в торжественной аудиенции. Потом не зря министр иностранных дел М.И.Терещенко в целях улучшения экономического положения и укрепления своей власти обратит взоры на США и уделит этому сотрудничеству особое внимание. За жестами признания после США, последовали, 11 марта, официальные заявления перед Временным правительством Франции, Англии и Италии, потом, 22 марта, Бельгии, Сербии, Румынии, Японии и Португалии.

Новая власть в России была признана почти всеми странами мира. Но отнюдь не все страны верили в то, что новому правительству удастся вывести Россию из хаоса, в котором она оказалось благодаря политике царского режима. Джордж Бьюкенен был в весьма скептическом впечатлении от увиденного состава кабинета министров: «Большинство из них уже обнаруживали признаки переутомления, и, - что меня особенно удивило, - казались взявшими на себя непосильную задачу. Князь Г.Е.Львов в качестве земского вождя произвел неоценимую работу по организации вспомогательных учреждений для снабжения армии теплой одеждой и другими крайне необходимыми вещами, и как он, так и его коллеги были превосходными министрами в более нормальное время. Но положение было очень далеко от нормального, и в надвигавшихся борьбе с Советом требовался человек действия, способный воспользоваться первой благоприятной возможностью для подавления этого соперничавшего и незаконно образовавшегося собрания. В правительстве не было ни одного такого человека».[28]

Такого же мнения о новых министрах придерживался и Морис Палеолог. В своем дневнике он писал: «Милюков вступил сегодня в управление министерством иностранных дел. …я нахожу его очень изменившемся, очень утомленным, постаревшим на десять лет. Дни и ночи, проведенные им в жаркой борьбе без минуты отдыха, истощили его».[29] Здесь же, надо отметить, что хроническое переутомление – отличительная черта их состояния в это время.

Было бы правильно сказать, что либералы не хотели революции, но случилось иначе и по воле судьбы, они были вынуждены стать во главе революционного движения. П.Н.Милюков сам признавался в беседе с М.Палеологом: « - Мы не хотели этой революции перед лицом неприятеля, я даже не предвидел ее; она произошла без нас, по вине, по преступной вине императорского режима».[30] Отвечая на вопрос М.Палеолога: от кого они получили власть, от революции? П.Н.Милюков в свойственной ему манере отвечал: « - Нет, мы ее получили, наследовали от великого князя Михаила, который передал ее нам своим актом об отречении».[31] В действительности это было так, ибо по акту об отречении великого князя Михаила Александровича вся верховная власть принадлежала Временному правительству. Акт об отречении великого князя Михаила обеспечивал легитимность власти, он сметал все упреки в адрес Временного правительства и обвинения в самозахвате власти.

М.Палеолог, видя лица министров нового правительства, писал: «Одно и то же впечатление патриотизма, ума, честности остается от всех. Но какой у них обессиленный вид от утомления и забот. Задача, которую они взяли на себя, явно превосходит их силы. Как бы они не изнемогли слишком рано».[32]

Не смотря на признание зарубежными странами нового правительства, у них было сомнение в способности новой власти управлять страною. Здесь же, надо отметить, что союзники удивительно незнакомы как с прошлым России, так и с настоящим.[33] Если это так, то непонятно, зачем странам Европы понадобилось пойти на признание этой власти. Ответить на заданный вопрос можно по – разному, во – первых, они не хотели терять союзника в войне против Германии, во – вторых, судя по заявлению П.Н.Милюкова на VIII съезде партии кадетов, ответ на выше заданный вопрос таков: «Когда я стал министром иностранных дел, то по этому признаку все союзные государства поспешили признать совершившийся переворот и новое правительство в России».[34]

Каково же было положение в стране на этот момент времени, когда образовавшееся новая власть была уже признана всеми европейскими странами? Положение в стране было серьезное, в управленческом аппарате государства царил хаос, так как уже не существовало к этому времени никакого единообразия и никакой иерархической связи между местной властью на местах и правительством. В первые дни своего управления страною Временное правительство допустило роковую для себя ошибку – оно передало функции губернаторов и уездных представителей власти в руки председателей губернских и уездных управ. Правительство явно в этом вопросе не учитывало, что настроения председателей губернских и земских управ были консервативнее, нежели чем настроения и взгляды самих губернаторов. По причине консервативности председателей губернских управ в провинции возникли трения и недовольство политикой вышеназванных чиновников. Последнее возникало, не столько из – за консервативности взглядов самой администрации, сколько из – за отсутствия директив из центра. По этой причине участились приезды в Петроград представителей местной администрации, которые требовали однообразных директив от министерства внутренних дел, но всегда получали отказ от князя Г.Е.Львова. На этот счет князь Г.Е.Львов заявлял представителям печати в интервью 8 марта: «Это – вопрос старой психологии. Временное правительство сместило старых губернаторов, а назначать никого не будет. В местах выберут. Такие вопросы должны разрешаться не из центра, а самим населением …».[35] В интервью 19 марта князь Г.Е.Львов говорил: «В области местного самоуправления программа временного правительства составлена властными указаниями самой жизни. В лице местных общественных комитетов и других подобных организаций она создала уже зародыш местного демократического самоуправления, подготовляющего население к будущим реформам. В этих комитетах я вижу фундамент, на котором должно держаться местное самоуправление до создания новых ее органов. Комиссары Временного правительства, посылаемые на места, имеют своей задачей не становится поверх создавшихся органов высшей инстанции, но лишь служит посредствующим звеном между ними и центральной властью и обеспечить процесс их организации и оформления».[36]

Вообще, поведение князя Г.Е.Львова во весь период его премьерства выглядит очень странным – идет на фронте война, а князь Г.Е.Львов, являющейся в то же время и премьер – министром, занимается идеализацией Российской действительности и не принимает никаких мер по наведению порядка в тылу, а наоборот в условиях военного времени проводит в стране политику децентрализации. Конечно, никто не допускал мысли о независимости Финляндии. Временное правительство вообще не склонно было расставаться с принципами унитаризма. Они хотели, чтобы национальный вопрос разрешился в духе гражданской, культурно – бытовой эмансипации, равноправия языков, самоуправления и только. Даже о территориальной автономии не было речи, тем более о независимости. Исключение тому составило лишь Польша. Децентрализация страны шла стихийно сразу на двух уровнях: 1) естественная потеря контроля над окраинами страны вследствие их удаленности от центра, 2) санкционирование самими членами правительства самостоятельности местных органов власти в деле принятия решений и проведения их в жизнь даже в том случае, если они не согласуются с общей политикой самого правительства в военное время. Процесс децентрализации шел стихийно и где – то по желанию самого правительства, которое все более смирялось с таким ходом событий, и где – то естественно и целенаправленно, в последнем случае нередко получалось, что во главе центробежных сил стояли лица из партий, чьими целями было достижение независимости тех или иных национальных регионов, расположившихся, как правило, на периферийных уголках бывшей Российской империи. Понимал ли князь Г.Е.Львов, что «самый опасный зародыш, заключающийся в революции, развивается вот уже несколько дней с ужасающейся быстротой. Финляндия, Лифляндия, Эстляндия, Польша, Литва, Украина, Грузия, Сибирь требуют для себя независимости, или, по крайней мере, полной автономии».[37] Наверное, председатель – министр не понимал, что его действия влекут за собой воплощение лозунга «Россия разъединенная и раздробленная».

Наиболее полно мировоззрение князя Г.Е.Львова представлено в его речи 27 апреля, в торжественном юбилейном заседании четырех Дум. «Мы можем посчитать счастливейшими людьми; поколение наше попало наисчастливейшей период русской истории», - так начиналась эта речь, а кончилась она стихами американского поэта: «Свобода, пусть отчаятся другие, я никогда в тебе не усомнюсь».[38]

А.И.Гучков, объясняя психологию Временного правительства, в частности, говорил: «У меня от соприкосновения с князем Львовым получилось впечатление, что он неисправимый непротивленец, он крепко верил, что все это стихийное само собой уляжется, что известные добрые качества, здравый смысл заложен в русской народной массе, что в конце концов возьмет верх, эксцессы связаны с бурным весенним потоком, а потом спокойно потечет».[39]

Такое мировоззрение руководителя внутренней политики практически привело к систематическому бездействию его ведомства и к самоограничению центральной власти одной задачей – санкционировать все то, что исходит помимо решений центральной власти. В канун октябрьского переворота «Новое время» констатировало: «Не проходит дня, чтобы правительство не объявило ту или иную губернию или какой – нибудь город на военном положении. Постановления об этом выносятся в заседании Временного правительства, спешно сообщаются по телеграфу к месту назначения и … на том все кончается… Морального авторитета оно не имеет, а для физического воздействия у него нет аппарата. Оно не может заставить себе повиноваться. Оно в лучшем случае может вступить в переговоры с теми, кто захочет с ними разговаривать».[40]

Надо признать, власть Временного правительства не распространялось на всю страну, скорее всего надо полагать, что это влияние власти было более ощутимо лишь в самом Петрограде и вблизи города. Тем не менее, в мае 1917 г., правительство образовало четыре новых министерства – труда, продовольствия, государственного презрения, почт и телеграфов. В августе к ним прибавилось министерство исповеданий. До конца октября 1917 г., а именно весной и летом, к выше названным министерствам прибавились экономический совет, главный экономический комитет, комитет обороны, всероссийская книжная палата, главное управление по заграничному снабжению. В результате после бурных нововведений в деятельности в деятельности аппарата резко возрос штат служащих, которое обременительно, сказалось на бюджете государства. Министр финансов Н.В.Некрасов был вынужден заявить на Государственном совещании в Москве, что «ни один период российской истории, ни одно царское правительство не было столь щедро в своих расходах, как правительство революционной России».[41]

Новой власти пришлось управлять страною в тот момент, когда в самой стране ситуация становилась нестабильной. Участилась пропаганда в обществе социалистических идей. Социалистические идеи все чаще и чаще проникали в Россию из – за границы. Центром распространения социалистических идей стала Швейцария. Известный швейцарский социал – демократ Роберт Гримм, сформулировал лозунг, к которому стали примыкать движения большевистского толка. Лозунг призывал к классовой и партийной борьбе, оно ставило своей целью дестабилизацию на фронте и в тылу. Это видно из сообщения верховного главнокомандующего генерала Алексеева (1 апреля): «ряд перебежчиков показывают, что германцы и австрийцы, что различные организации внутри России, мешающие в настоящее время работе Временного правительства, внесут анархию в страну и деморализуют русскую армию».[42]

Шел процесс упадка боеспособности русской армии. 27 апреля 1917 г. в торжественном заседании четырех Дум, разложение русской армии признал сам военный министр А.И.Гучков. «Казалось, что наша военная мощь возродится, что вспыхнет священный энтузиазм, что закалится, как стальная пружина, воля к победе, - говорил он, - казалось, что новая свободная армия затмит своими подвигами старую, подневольную. …Мы должны четко признать, что этого нет. Она переживает тот же недуг, как страна: двоевластие, многовластие, безвластие… Не опоздали ли мы, с нашими врачебными советами и методами лечения? Я думаю, нет. Не опоздаем ли, если хотя несколько продлим? Я думаю, да. Тот либеральный лозунг, который внесли к нам какие – то люди, зная, что творят, - а, может быть, и не зная, что творят, - этот лозунг “мир на фронте и война в стране”, эта проповедь международного мира во что бы то ни стало и гражданской войны во что бы то ни стало, этот лозунг должен быть заглушен властным окриком великого русского народа: “война на фронте и мир внутри”. Господа, вся страна когда – то признала: отечество в опасности. Мы сделаем еще шаг вперед: отечество на краю гибели».[43] Однако, и само Временное правительство, а особенно некоторые его министры, было повинно в упадке боевого духа в армии. Череда постоянных перестановок в армии кадрового состава высшего генералитета и среднего офицерского звена, породили в армии атмосферу непостоянства. Сам лично военный министр А.И.Гучков, а затем его приемник А.Ф.Керенский дали повод к возникновению в армии враждебного настроя в отношении самих же себя. Вот, к примеру, свидетельство П.Н.Милюкова об отношении в армии к А.Ф.Керенскому после произведенных им в вооруженных силах перестановок: «Отношение к нему в армии было давно уже резко отрицательное, доходившее до ненависти в среде тех же государственно – настроенных элементов, которые он выбрасывал, как неспособные сразу освоится с идеями и фразеологией “демократизированной” армией. Но он не встретил поддержки и в среде тех, кого он выдвинул на место устраненных… Генерал Верховский был прав, когда заклеймил этих новоиспеченных начальников корпусов, армий и фронтов кличкой “куда ветер дует”. Они были за Керенского, когда ветер дул в его сторону. Теперь они первые спешили повернуть ему спину в ожидании новых хозяев».[44]

Наиболее сильную дестабилизацию в стране внес такой орган, как «Совет рабочих и солдатских депутатов», который создал в стране двоевластие. Создавалась двоевластие в стране не сразу, а постепенно, по мере все более усиливающейся утрате авторитета Временным правительством. На первых порах почти все министры заявляли об отрицании неких разногласий с Советами, а некоторые из них, считали разумным помолчать об этом до поры до времени, при этом тайно в душе надеясь, что оба претендента на власть придут к мирному соглашению и назревающейся кризис не станет известным в газетах и обществе. Таких позиций, к примеру, придерживался П.Н.Милюков, который 7 апреля 1917 года впервые после революции выехал в первопрестольную Москву. Он прибыл в старую столицу не как министр, а как лидер кадетской партии. К тому времени, в Петрограде, закончился VII съезд партии, и П.Н.Милюков должен был поделиться результатами съезда, и своими впечатлениями, перед московскими кадетами. В Москве П.Н.Милюкова встречали как министра, этот ореол министра теперь следовал за кадетским лидером повсюду: он был торжественно встречен на собрании членов партии «Народной свободы», произнес речь. Тут, выступая перед своими партийцами, ему пришлось говорить не только о вопросах внешней политики, но и о вопросах внутренней политики. Уже задавался каверзный вопрос об отношениях с Советом, но неизменно выходило так, что он дипломатически всякий раз отвечал, что отношения складываются «вполне удовлетворительно». Здесь же присутствовал соратник и многолетний помощник П.Н.Милюкова – Шингарев, - который незадолго до выступления самого лидера партии, сделал доклад о современном политическом моменте. Но конфликт за власть и влияние назревал и никакие молчания, и нейтральные ответы на сей счет не могли увести острый взгляд обывателя в иную сферу проблем государственной жизни.

Мог ли этот незаконно созданный орган власти, не обладавший никакой легитимностью, править страной? Чтобы ответить на этот вопрос, приведем численный состав этого демократического представительства на примере июньского Всероссийского съезда представителей Советов рабочих и солдатских депутатов:

Социал – революционеров – 285,

Социал – демократов (меньшевиков) – 248,

Социал – демократов (большевиков) – 105,

Интернационалистов – 32,

Вне фракционных социалистов – 73,

Обьединенных социал – демократов – 10,

Группы «Единства» - 3,

Народных социалистов – 3,

Трудовиков – 5,

Анархо – коммунистов – 1.[45]

Таким образом, подавляющие массы не социалистической России не были представлены ни одним человеком. Фактически у полусгнившего кормила власти стал блок из социал – революционеров и социал – демократов меньшевиков с явным преобладанием вначале первых, потом последних. В сущности этот узко – партийный блок, тяготевший над волей правительства, и несет на себе главную тяжесть ответственности за последующий ход русской революции. Будущее показало, что социал – революционеры, ее правое крыло партии, обладает популярностью в среде простых масс. Достаточно взглянуть на результаты выборов в Учредительное собрание и тень сомнения бесследно испариться.

Петроградский Совет и правительство находились в более натянутых отношениях, чем когда – то было - конфликтовали по всякому малейшему поводу. Такой критический настрой в отношении некоторых членов правительства перешел на широкие массы безработных рабочих и беззаботно шатающихся по улицам Петрограда солдат. Одна лишь нота к союзникам о целях войны вызвало волну негодований и личных оскорблений в адрес министра иностранных дел. Но и до этого было массу причин на то, чтобы раздражение против П.Н.Милюкова накоплялось все более и более. На совещании делегатов фронта, которое он посетил 28 апреля 1917 года, он имел из всех министров наименее радушный, скорее враждебный прием. Вопросы ему задававшиеся, носили вызывающий, обличительный характер. Не миновал П.Н.Милюкова и вопрос о присоединении Дарданелл. Министр на ответы отвечал уклончиво. Для предкризисных дней была характерна некая бездеятельность, и какая – то безнадежность в выступлениях П.Н.Милюкова. П.Н.Милюков не сдавал добровольно своего поста и не бежал с него, как это сделал А.И.Гучков. Напротив, он держался за министерское кресло цепко. Был момент, когда на совещании делегатов фронта затронули вопрос о коалиционном правительстве, что непосредственно касалось, прежде всего, министерства иностранных дел, где П.Н.Милюков уяснил для всех свою позицию, заявив: «Считаю, что власть должна быть сильной. Если для того, чтобы она была сильной, надо составить коалиционное министерство, составляйте его. Если признано будет возможным удовлетворится нынешним составом кабинета, пусть будет так. Надо только решить определенно этот вопрос и без замедления, так как менять министерство каждый месяц нельзя».[46] П.Н.Милюков готов был пожертвовать своим министерским постом ради установления прочной власти.

Почему так, а не иначе пошел ход развития Февральской революции? Почему Временное правительство начало терять контроль над ситуацией в стране? Каждый может, по – разному, ответить на эти вопросы. К примеру, А.И.Деникин, считал, что «едва ли не самое главное, в состав правительства входили элементы русской передовой интеллигенции, разделявшее всецело ее хорошие и дурные свойства и в том числе полное отсутствие волевых импульсов – той безграничной в своем дерзании, жестокой в устранении противодейств, и настойчивой в достижении силы, которая дает победу в борьбе за самосохранение – классу, сословию, нации».[47] А.И.Деникин подчеркивает, что у членов Временного правительства не было мужества и воли для отстаивания курса, которым они намеривались идти. Но другая, не менее крупная личность как А.И.Гучков, считает иначе, и все бедствия видит в другом: «Я всегда относился весьма скептически к возможности создания у нас в России общественного или парламентского кабинета, был не очень высокого мнения… Не скажу – об уме, талантах, а о характере в смысле принятия на себя ответственности, того гражданского мужества, которое должно быть в такой момент. Я этого не встречал. Я скорее встречал это у бюрократических элементов. Я осторожно относился к проведению на верхи элементов общественности; так, некоторые элементы вести – это еще туда – сюда, но избави бог образовать чисто общественный кабинет – ничего бы не вышло. У всех этих людей такой хвост обещаний, связей личных, что я опасался».[48]

В противовес приведенным двум точкам зрения М.В.Родзянко доказывал: «Коренная и роковая ошибка князя Львова, как председателя Совета министров и всех его товарищей заключалась в том, что они сразу же в корне не пресекли попытку поколебать вновь созданную власть, и в том, что они упорно не хотели созыва Государственной Думы, как антитезы Совета рабочих и солдатских депутатов, на которую, как носительницу идей Верховной власти, Правительство могло бы всегда опираться и вести борьбу… Вот та грубая ошибка, которую совершил князь Львов в силу своего безволия, а также умеренные элементы, входившие тогда в состав руководителей внутренней жизни страны».[49]

Февральская революция никем не готовилась, она была вызвана стихийными силами народных масс, лишь затем по ходу своего развития она стала обретать форму революции со всеми присущими ей элементами. Характерной чертой революционного процесса явилось его идейная беспомощность и утопичность стремлений, в конечном варианте своем превратившемся в «максимализм» русской интеллигенции. В этот период российское государство предстала перед миром и ее согражданами без привычных атрибутов власти. Попытка превратить политический строй России в конституционную монархию, которая имела свое место в начале марта 1917 года, не удалась, ибо сознание людей, вовлеченных в стихийный водоворот событий, отвергло идею конституционной монархии, а вместе с тем и либеральные чаяния части русской интеллигенции, которыми она лелеяла вот уже четыре десятилетия подряд. Ни в этом ли отказе кроется главная причина краха февральской революции, а вместе с ней и Российской империи. Возможно здесь, но при этом нельзя сбрасывать со счетов и другие факторы, которые влияли на конечный исход революции. П.Н.Милюков видит эти факторы в бессознательности народа: «Другим фактором является бессознательность и темнота русской народной массы, которые собственно, и сделали утопичным применение к нашей действительности даже таких целей и идей, которые являются вполне своевременными, а частью даже осуществленными среди народов, более подготовленных к непосредственному участию в государственной деятельности».[50] Более грозным фактором, способствовавшим хаосу и двоевластию в стране, было социалистическое движение, над которым уже с самого начала войны воздействовали извне представители социалистического интернационализма. В промышленность, и в армию проникали (не без помощи социалистов) пораженческие настроения, они явились следствием того, что Германия всячески сопутствовала этому. Это видно из документа от 23 февраля 1915 года, который представляет из себя циркулярное обращение отдела печати при германском министерстве иностранных дел всем послам, посланникам и консульским чинам в нейтральных государствах. Вот текст этого документа: «Доводится до вашего сведения, что на территории страны, в котором вы аккредитованы, основаны специальные конторы для организации пропаганды в государствах, воюющих с германской коалицией. Пропаганда коснется возбуждения социального движения и связанных с последним забастовок, революционных вспышек, сепаратизма составных частей государства и гражданской войны, а также агитации в пользу разоружения и прекращения кровавой бойни. Предлагаем вам оказывать всемерное покровительство и содействие руководителям означенных пропагандистских контор».[51] Из приведенного документа можно сделать вывод, что февральская революция продукт ни только народных масс, но и усилий германской стороны, что подтверждается целым рядом других документов аналогичного содержания.

Так или иначе, все эти ошибки и свойства отдельных личностей сопутствовали тому выбору пути, по – которому России суждено было пойти дальше. Эти предпосылки, ошибки и промахи были уже давно генетически заложены в российской действительности. Основная причина поражения и печального исхода февральской демократии «есть слабость русской государственности и преобладание в стране без государственных и анархических элементов».[52]

Почти все современники связывали неудачу февральской революции с личностными ее персонажами, с ее главными деятелями, которые стояли у власти на тот момент времени. В обвинениях в провале революции фигурируют часто такие лица как князь Г.Е.Львов, А.Ф.Керенский и В.И.Ленин. П.И.Новгородцев по этому поводу отмечал, что «князь Львов, Керенский и Ленин связаны между собою неразрывной связью. Князь Львов так же повинен в Керенском, как Керенский в Ленине. Если сравнить этих трех деятелей революции, последовательно возглавлявших революционную власть, по характеру их отношения к злому началу гражданской войны и внутреннего распада, то это отношение можно представить в следующем виде. Система бесхитростного не противления злу, примененная князем Львовым в качестве системы управления государством, у Керенского обратилась в систему потворничества злу, прикрытого фразами о ”сказке революции” и о благе государства, а у Ленина – в систему открытого служения злу, обличенного в форму беспощадной классовой борьбы и истребления всех, не угодных властвующим.

Отсюда и вышло, что легализованная анархия князя Львова и Керенского с естественной неизбежностью уступила место демагогическому деспотизму Ленина».[53] Двух первых деятелей обвиняли во многом, князя Г.Е.Львова укоряли за его слабость, за отсутствие требовательности к подчиненным, Керенского – за актерство и заигрывание с политическими движениями. М.В.Родзянко именно последнее из выше названного ставил в вину А.Ф.Керенскому, который по словам первого, «… не мог не понимать, к чему поведет это свобода проповеди коммунизма и анархии, и тем не менее не принял мер к ограждению Родины от ее растлевающего влияния».[54] Наверное, самый главный недостаток двух премьеров заключается в их бессилии остановить надвигавшуюся на них лавину анархии. То же было и у старой власти; получается, что бессилие перед недисциплинированностью и отсталостью страны перешло по наследству и к новой власти. Данная правительством свобода превратилась в полную анархию, которая была использована крайними элементами для разжигания классовой борьбы.

Этот период в своей политической сути явился продолжением «министерской чехарды» с тем лишь отличием, что сменялись и министры и правительства в целом. За весь период Февральской революции сменилось четыре правительства. Первое революционное правительство просуществовало недолго, всего 2 месяца (2 марта – 2 мая); второе коалиционное правительство (2 мая – 2 июля) функционировало тот же срок, что и первое; третье правительство, но вторая по счету коалиция (3 июля – 28 августа) существовало и того меньше; четвертое правительство, явившееся третьей по счету коалицией (28 августа – 25 октября), просуществовало тот же срок, что и первое революционное правительство. За быстрой сменой правительства следовала и быстрая сдача позиций. Дума вместе с ее председателем похоронила идею конституционной монархии, кабинет Г.Е.Львова подчинился требованиям социалистических партий, а А.Ф.Керенский и вовсе занял двусмысленное положение, когда лицом к лицу встал с угрозой, исходившей его кабинету с двух флангов; с одной стороны, угрожала буржуазная диктатура, стремившаяся спасти что можно для сохранения внутреннего мира, с другой – социалистическая утопия, увлекавшая массы демагогическими лозунгами. Он явно не пожелал выбора между Л.Г.Корниловым и В.И.Лениным, что автоматически лишило его поддержки и обрекло в состояние, которое иначе как одиночеством власти не назовешь. Исходом этого состояния явилось то, что власть при явном попустительстве первой силы перешла ко второй политической силе – большевикам.

В заключении, хотелось лишь сказать одно, что те люди, которые встали в начале революции у власти, явно не справились с возложенными на себя обязательствами. Можно много перечислять причин, от чего так получилось, но можно назвать одну из главных причин – чрезмерная идеализация народа. Этим людям «недостовало сознания, что в народной душе, как и во всякой душе, есть своя лучшая и своя худшая часть, и что поэтому от народа может исходить и высокий подъем героизма и мудрости, и “бунт бессмысленный и беспощадный”. Силу этой худшей части просмотрели народники, в этом была их глубокая ошибка и великая трагедия».[55]

Либералы и социалисты не учли, что русский народ, вступив на путь революции, с неизбежной силой должен был скатиться к анархии, а в конечном счете и к большевизму, ибо жажда воли и свободы побудила «стремление общественных низов прорваться на вверх и столкнуть от туда верховников».[56] Откинув все патриотические лозунги, а затем, сбросивши самих «верховников», народ отдался под власть стихии, лишь через несколько месяцев он опомнится, но будет уже поздно, ибо будет власть большевиков. Еще долго будут греметь народные волнения, крестьянские восстания, но на сей раз против большевистских порядков. Генетически заложенный протест в народе вновь дал знать о себе.


[1] Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – С. 68.

[2] Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – С. 72.

[3] Новгородцев П.И. Об общественном идеале. – М., 1991. – С. 561.

[4] Новгородцев П.И. Указ. соч. – М., 1991. – С. 561.

[5] Чичерин Б.Н. Несколько современных вопросов. – М., 1862. – С. 78 – 79.

[6] Струве П.Б. Исторический смысл русской революции и национальной задачи / В кн.: Из глубины. Сборник статей о русской революции. – М., 1990. – С. 237.

[7] Великие дни Российской революции. – Пг., 1917. – С. 72.

[8] Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1919. – Т. 1. – С. 39.

[9] Цит. по: Заславский Д.О., Кантарович В.А. Хроника февральской революции. - Пг.: Изд – во «Былое», 1924. – т. 1. – С. 149.

[10] Милюков П.Н. Воспоминания. – Нью – Йорк, 1955. – Т. 2. – С. 301.

[11] Ломоносов Ю.В. Воспоминания о мартовской революции 1917 г. – Стокгольм – Берлин, 1921. – С. 63 – 64.

[12] Ю.В. Воспоминания о мартовской революции 1917 г. – Стокгольм – Берлин, 1921. – С. 64.

[13] Половцев П.А. Дни затмения. Записки главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала П.А.Половцева в 1917 году. – Париж, 1918. – С. 173.

[14] Бубликов А.А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. – Нью – Йорк, 1918. – С. 46.

[15] Карабчевский Н.П. Что глаза мои видели. / Революция и Россия. – Берлин, 1921. – т. 2. – С. 160.

[16] Вестник южных дорог. – 1917. - № 14 – 15. – С. 20.

[17] Чичерин Б.Н. Несколько современных вопросов. – М., 1862. – С. 195.

[18] Бубликов А.А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. – Нью – Йорк, 1918. – С. 46.

[19] Сторожев В.Н. Февральская революция 1917 г. / Научные известия. – М., 1922. – Сб. № 1. – С. 142 – 143.

[20] Набоков В.Д. Временное правительство. Воспоминания. – М., 1924. – С. 39 – 40.

[21] Сторожев В.Н. Февральская революция 1917 г. / Научные известия. – М., 1922. – Сб. № 1. – С. 143.

[22] Цит. по: Пушкарева И.М. Февральская буржуазно – демократическая революция 1917 г. в России. – М., 1982. – С. 211.

[23] Милюков П.Н. Воспоминания. – Нью – Йорк, 1955. – т. 2. – С. 316.

[24] Цит. по: Политика. – 1991. - № 12.. – С. 14.

[25] Речь. – 1917. – 10 марта; Утро России. – 1917. – 12 марта.

[26] Цит. по: Великие дни Российской революции. – Пг., 1917. – С. 44 – 45.

[27] Цит. по: Республика. – 1991. - № 1. – С. 3.

[28] Дж.Бьюкенен Мемуары дипломата. – М., 1991. – С. 236.

[29] Палеолог М. Царская Россия накануне революции. – М., 1991. – С. 258.

[30] Палеолог М. Указ. соч. – М., 1991. – С. 258.

[31] Палеолог М. Указ. соч. – М., 1991. – С. 258.

[32] Палеолог М. Царская Россия накануне революции. – М., 1991. – С. 259.

[33] Струве П.Б. Размышления о русской революции. – София, 1921. – С. 6.

[34] Речь. – 1917. 11 мая.

[35] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1918. – т. 1. – С. 49.

[36] Цит. по: Милюков П.Н.Указ. соч. – Киев, 1918. – т. 1. – С. 49.

[37] Цит. по: А.И.Гучков рассказывает // Вопросы истории. – 1991. – № 9 – 10. – С. 208.

[38] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1919. – т. 1. – С. 49.

[39] Цит. по: А.И.Гучков рассказывает // Вопросы истории. – 1991. – № 9 – 10. – С. 208.

[40] Новое время. – 1917. – 24 октября.

[41] Государственное совещание 12 – 15 августа 1915 года. Стенографический отчет. – М. – Л., 1930. – С. 34.

[42] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1919. – т. 1. – С. 49.

[43] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1919. – т. 1. – С. 51.

[44] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – София, 1923. – Вып. 3. – т. 1. – С. 240.

[45] Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушении армии и власти (февраль – сентябрь 1917 г.). – М., 1991. – С. 107.

[46] Цит. по: Заславский Д.О., Кантарович В.А. Хроника февральской революции. – Петроград, 1924. – т. 1. – С. 254.

[47] Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушении армии и власти (февраль – сентябрь 1917 г.). – М., 1991. – С. 104.

[48] А.И.Гучков рассказывает // Вопросы истории. – 1991. – № 9 – 10.

[49] Родзянко М.В. Государственная Дума и Февральская революция // Архив русской революции. – М., 1991. – т. 6. – С. 70.

[50] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1919. – т. 1. – С. 7.

[51] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1919. – т. 1. – С. 23.

[52] Цит. по: Милюков П.Н. История второй русской революции. – Киев, 1919. – т. 1. – С. 7.

[53] Новгородцев П.И. Об общественном идеале. – М., 1991. – С. 567.

[54] Родзянко М.В. Государственная Дума и Февральская революция // Архив русской революции. – М., 1991. – т. 6. – С. 69.

[55] Новгородцев П.И. Об общественном идеале. – М., 1991. – С. 567.

[56] Слова В.О.Ключевского о смуте XVIII века